Формула антираспада



15 июля исполнилось 604 года со дня Грюнвальдской битвы, одного из самых важных сражений в европейской истории. Союзные войска Королевства Польского и Великого княжества Литовского разбили Тевтонский орден (он потерял треть своей армии, 205 рыцарей и всех трех командующих), остановив его натиск на славянские земли.

Победители, избавившиеся от необходимости считаться с требованиями тевтонских рыцарей, получили возможность заняться укреплением собственной государственности и расширить торговые связи. Они воспользовались этой возможностью, но сделали это по-разному, поскольку, несмотря на прочный союз Польское Королевство и Великое княжество Литовское представляли собой государства, отличающиеся по своей идеологии и внутреннему устройству.

Королевство Польское уже тогда проводило политику, направленную на построение государства, где в политической и культурной жизни используется только польский язык, а католичество является господствующей конфессией, приверженцы которой имеют значительные преимущества перед верующими других исповеданий.

В Литве государственное строительство велось на иных принципах. В официальных документах Великого княжества Литовского наряду с литовским языком использовались западнорусский (т. е. старорусский или староукраинский), за ним был закреплен официальный статус, и польский языки. Католицизм хотя и был признан в 1385 г. государственной религией, но в Литве достаточно комфортно чувствовали себя православные, мусульмане и иудеи. Кстати, на поле у деревни Грюнвальд в составе литовского войска были хоругви (т. е. воинские подразделения, сформированные на определенной территории), носившие названия земель, где преобладало православное население, — в том числе киевская и смоленская.
На Литву ориентировалось Тверское княжество, денежной единицей которого была литовская гривня, рассчитывавшее опереться на литовскую поддержку в борьбе с московской экспансией.

К сожалению, уникальный опыт литовского государственного строительства был прерван после Люблинской унии 1569 г., в соответствии с которой Великое княжество Литовское, нуждавшееся в польской помощи в противостоянии с Московским царством, образовало с Польшей конфедеративное государство Речь Посполитая. Несмотря на сопротивление литовской знати, польские порядки постепенно распространились и на территорию Великого княжества, что вызвало недовольство православных верующих. В результате соперничество между наиболее влиятельными семьями дополнилось межэтническими и межконфессиональными конфликтами, что и привело в конечном счете к гибели Речи Посполитой.

Сегодня ее судьбу рискует повторить независимое украинское государство, значительная часть территории которого входила в Великое княжество Литовское. Украинская власть воспринимает различия в культурных и социальных ориентирах, существующие между различными регионами страны, как проклятие, которое во что бы то ни стало нужно преодолеть.

Мечта о внутреннем единообразии, напоминающая бюрократические фантазии героев Салтыкова-Щедрина, превратилась в основание для государственного строительства. Украинская власть вот уже более двух десятилетий пытается возвести воздушный замок, добиваясь появления идеологически однородного общества, объединенного украинским языком и украинской национальной культурой (под последней обычно понимается причудливая смесь из фольклора, произведений украинских писателей XIX века и современных претензий на художественный авангард).

Подобный эксперимент, конечно же, не мог хорошо закончиться. Он, безусловно, представляет огромный теоретический интерес, поскольку украинская правящая верхушка сумела опытным путем вывести формулу распада государства. Пока еще есть возможность остановить этот процесс, но для этого необходимо добиться немедленной смены государственного курса.

Давайте немного пофантазируем и представим, что бы произошло, если бы после бегства Януковича украинский парламент не стал отменять закон о региональных языках (к нему потом все равно пришлось возвращаться), а принял бы решение о придании русскому языку статуса официального, который он кстати имеет в нескольких постсоветских государствах, в том числе в Казахстане. Использование русского языка на официальном уровне и членство в Евразийском экономическом союзе, как известно, не мешает Астане проводить полностью самостоятельную внешнюю политику, успешно отстаивая национальные интересы.

Нет никакого сомнения в том, что, обеспечив русскому языку официальный статус, Верховная Рада подорвала бы почву для сепаратистского движения на юго-востоке. Население Донбасса и Крыма значительно меньше опасалось бы усиления националистов и бесчинств со стороны «Правого сектора», слухи о которых привели к вооруженному протесту. Да и у российского руководства после такого решения украинского парламента не было бы повода для вмешательства, завершившегося присоединением Крыма, которое Москва объяснила необходимостью защитить права русскоязычного населения.

Но Верховная Рада не могла принять решение об официальном статусе русского языка, поскольку борьба за господство украинского языка давно стала самоцелью для «патриотических» сил, подменив собой реальные задачи государственного строительства. Причем эти задачи в стране, где в ряде регионов русский язык доминирует в сфере бытового общения и в массовой культуре, принципиально невыполнимы. Более того, объявление о подобных приоритетах власти само по себе становится фактором распада государства.

Использование в качестве официального языка, который является господствующим в соседней стране, не может помешать формированию национальной идентичности. Вряд ли кто-нибудь станет сомневаться в патриотизме жителей Австрии или Бельгии, которые, конечно же, не помышляют об отказе от собственного государства только на основании языковой общности с народами соседних стран, больших по площади и численности населения.

Напротив, придание официального статуса языку национального меньшинства — его имеет, к примеру, шведский язык в Финляндии, несмотря на то что этнические шведы составляют около 8% населения, — помогает сформировать у граждан разных национальностей патриотическое мировоззрение и пресечь сепаратистские настроения.

К несчастью, легко понять, почему украинская власть ведет государственное строительство, опираясь (вопреки здравому смыслу) на искусственное утверждение языкового единообразия. Проблема в том, что ничего другого она предложить не в состоянии. Эта беспомощность в идеологической сфере объединяет все украинские правительства, существовавшие на протяжении последних двух десятилетий, независимо от того, какие политические силы участвовали в их формировании. Украина так и не сформировала собственный образ будущего.

Никто не может внятно разъяснить, какие отрасли должны определять облик украинской экономики, какими должны быть украинские города, где будут работать украинские граждане. В нынешней же ситуации, когда спрос на продукты украинского экспорта неуклонно снижается, промышленное оборудование все больше изнашивается, а созданная в советское время инфраструктура ветшает, эти вопросы из области теории перешли в практическую плоскость. На Украину неуклонно надвигается экономический коллапс, который не сможет остановить ни сближение с ЕС, ни разворот в сторону России (маловероятный в нынешних обстоятельствах).

Украинская экономика теряет конкурентоспособность, а средств для ее модернизации нет. И взять их негде, по крайней мере в рамках нынешней модели социально-экономического развития.

В условиях постоянно усиливающегося системного кризиса особую опасность представляют рассуждения о том, какие регионы более значимы для национальной экономики. Стремление подсчитать, «кто кого кормит», провоцируется тем, что жители разных регионов не ощущают себя частью единого целого, а потому боятся, что им слишком дорого обходится поддержание государственного единства. Эти опасения и стали одним из главных факторов как сепаратистских настроений на востоке, так и пренебрежительного отношения сторонников майдана к требованиям юго-восточных областей.

Очевидно, что эти противоречия не удастся преодолеть ни при помощи административных мер, ни в результате вооруженного насилия. Даже если гражданский конфликт закончится победой центральной власти (впрочем, военный разгром сепаратистского движения представляется маловероятным), угроза единству страны никуда не исчезнет. Опасность распада государства можно устранить только в том случае, если начать государственное строительство на прочной основе, приступив к созданию современной экономики, поддержав формирование общенациональной культуры, учитывающей (а не отрицающей) региональные различия.

Понятно, что и в этом случае огромную роль в формировании национальной идентичности будет играть украинский язык (что, повторюсь, не может быть препятствием для предоставления русскому языку статуса официального, и широкого использования на местном уровне языков национальных меньшинств). Необходимо только, чтобы роль украинского языка заключалась не в утверждении государственного единства, а в предоставлении гражданину пропуска в активную социальную жизнь и современную культуру.

Украина не единственная страна, где регионы существенно отличаются друг от друга по языку бытового общения, мировоззрению и культуре. И в европейской истории последних двух столетий достаточно примеров того, как, не отказываясь от региональной идентичности, удалось создать единое государство.

С той же проблемой, которая стоит перед Украиной, столкнулись после объединения Италия и Германия, возникшие благодаря слиянию исторических областей и государственных образований, самостоятельно существовавших на протяжении нескольких столетий.

Понятно, что между разными частями государств, возникших подобным образом, существовали огромные различия. В Италии еще в середине ХХ в. значительное число жителей деревень и небольших городов предпочитали говорить на местных диалектах. Кстати, в единственной итальянской автономии — Южном Тироле официальным языком является немецкий. Но благодаря тому, что власть активно поддерживала формирование массовой культуры на итальянском языке (прежде всего посредством ежедневной прессы, театра и кинематографа), региональные различия воспринимались как важная составляющая национальной идентичности, а не как помеха государственному единству.

Украинский язык нельзя ввести административными методами, он может занять господствующее положение, если граждане Украины ощутят, что это отвечает их интересам. Для этого нужно, чтобы украинский стал языком науки, ежедневной прессы и современной массовой культуры. Однако если проанализировать ситуацию, то может сложиться впечатление, что власть делает все возможное, чтобы этого не произошло.

Чтобы украинский стал языком науки, нужно, чтобы в стране успешно работали крупные исследовательские центры, а ученый обладал бы высоким социальным статусом. Вряд ли нужно кому-то рассказывать, в каком состоянии находится современная украинская наука, которая на протяжении многих лет выживает за счет европейских грантов и сотрудничества с зарубежными (в том числе российскими) структурами.

Общенациональных многотиражных, массовых ежедневных газет на украинском языке просто не существует. И власть даже не думает об их создании.
Государственная поддержка литературы, театра и кинематографа представляет собой исключительно способ предоставить за счет государства заработок преимущественно тем деятелям культуры, которые имеют связи во власти. Власть так и не сформулировала цели культурной политики, а потому разбрасывается средствами (правда, не слишком значительными), не задумываясь о результате.

Впрочем, бывало, что бездумно тратились на псевдокультурные проекты и средства значительные. Так, затеянная Ющенко эрзац-реставрация обошлась бюджету и подневольным меценатам во многие десятки миллионов гривен, при рациональном использовании достаточных для того, чтобы каждая семья получила качественный словарь или учебник украинского языка с приложением на цифровом носителе.

Это безразличие к достижению реальных результатов, т.е. к укреплению государственного единства (а в перспективе — к формированию единой политической нации) ярче всего проявляется в стремлении противопоставить украинский язык русскому и связать распространение украинского языка с сокращением сферы использования русского. Естественным следствием этого стало распространение сепаратистских настроений в русскоязычных регионах (особенно там, где сложилась тяжелая социальная ситуация в малых и средних городах).

Безусловно, реальной угрозы для русского языка ни на Донбассе, ни в Крыму не существовало прежде всего из-за слабости самого государства, неспособного обеспечить практическое воплощение собственных идеологических приоритетов (да и не слишком заинтересованного в этом).
Однако жители этих регионов ощущали потенциальную угрозу для собственной идентичности, исходящую от культурной политики центральной власти, а отсутствие каких-либо социальных перспектив усиливало враждебное отношение ко всему, что исходит от политических сил, ассоциирующихся с украиноязычной частью страны.

Избежать возникновения массовых сепаратистских настроений на юго-востоке было возможно, если бы украинская власть воспользовалась опытом Ирландии, где возрождения (возрождения, а не функционирования!) гэльского языка удалось добиться, не ограничивая искусственно сферу использования английского. Ирландские националисты говорили исключительно на английском, потому что в начале 1920-х, когда Ирландия добилась независимости, гэльский (в отличие от украинского) считался исчезающим языком. Но это не мешало патриотам ощущать свою национальную идентичность.

Сейчас кельтский знает уже треть ирландских граждан — более полутора миллионов человек. Но оттого, что абсолютное большинство ирландцев по-прежнему общаются исключительно на английском, они не стали англичанами. Они согласны с тем, что родной язык нужно возродить, но понимают — добиться этого можно только долгой и целенаправленной работой. Административные меры в поддержку гэльского языка только ускорили бы его окончательное исчезновение.

И украинцам ли — с живым и на глазах набирающем силу родным языком — нужно форсировать этот процесс любой ценой, которая, как видим, оказывается чрезмерной! «Языковые экстремисты» наносят украинскому языку больше вреда, чем русификаторы в былые времена.

Кстати, в России в последние два десятилетия также удалось добиться возрождения языков ряда угро-финских и тюркских народов. И произошло это благодаря созданию условий для взаимодействия национальных и русского языков (в науке, в культуре, в образовании, в государственной жизни).
Украина оказалась в крайне сложной геополитической ситуации, и цена неправильных решений, в том числе в сфере культурной политики, сегодня крайне высока. Мы рискуем окончательно утратить государственное единство, а потому необходимо отказаться от каких бы то ни было попыток положить в основу государственного строительства язык, а не экономику и культуру. Нельзя обеспечить единство там, где его нет, и быть не может. Подобная политика может стать лишь фактором деградации и развала.

Давайте учиться у мудрого еврейского народа. Где бы ни жили его сыны и на каком бы языке они ни разговаривали, они считают себя евреями благодаря бережному сохранению родной культуры и традиций, веры.

Если бы в Израиле принимали евреев только при условии знания иврита, эта страна была бы так же безлюдна, как Синайская пустыня. Но евреи, видя какие перспективы открываются перед ними в Земле обетованной, без всякого принуждения с энтузиазмом учат возрожденный иврит.

Кстати, из более чем 8 миллионов граждан Израиля 75% — евреи, 20% — арабы, около 5% — черкесы, армяне, друзы... Иврит провозглашен первым государственным языком, а арабский — вторым. Кроме того, в Израиле существует статус «официально признанных» языков. Он присвоен английскому, русскому и амхарскому. И ничего, жив Израиль, и жив возрожденный иврит.

И как тут, слегка перефразируя, не напомнить воинственным «бойцам языкого фронта» Тарасово:
Не дуріте самі себе,
Учітесь, читайте,
й свого не цурайтесь...
І чужому научайтесь.

Потому как:

Наша дума, наша пісня
Не вмре, не загине...
От де, люде, наша слава,
Слава України!

Автор: Максим КОВАЛЬСКИЙ
Источник: 2000.ua,17.07.2014